Центр евразийских исследований Санкт-Петербургского государственного университета и Институт международных исследований МГИМО МИД России провели ситуационный анализ на тему «Центральная Азия и перспективы консолидации России, Китая и Ирана в геополитическом противостоянии с Западом». В дискуссии участвовали Н.И. Кузьмин — эксперт-международник (Астана), Д.А. Борисов — заведующий лабораторией «Центр региональных сравнительных исследований «Россия — Центральная Азия» НГУЭУ, (Новосибирск), Р.Р. Назаров — старший научный сотрудник Института государства и права АН РУз (Ташкент). А.С. Дундич — начальник отдела экспертизы магистерских программ управления магистерской подготовки МГИМО МИД России, Д.В. Винник — профессор Финансового университета при Правительстве России, А.В. Чекрыжов — эксперт Центра геополитических исследований «Берлек-Единство» (Уфа). Модератор встречи — ведущий научный сотрудник ИМИ МГИМО МИД России А.А. Князев.
Еще в 1990-х годах Евгений Примаков предложил формирование новой формы международного взаимодействия в виде «треугольника» Россия-Индия-Китай, которую сейчас называют прообразом БРИКС. В то же время нельзя не заметить контуров другого «треугольника»: определенного сближения в двусторонних форматах, а иногда и в трехстороннем: России, Китая и Ирана. Существует ли потребность в подобном геополитическом альянсе трех стран в ситуации их противостояния с Западом, что этому способствует, а что мешает, возможен ли такой альянс вообще? И каково место стран Центральной Азии в этих процессах? Эксперты обращают внимание на разные аспекты вопроса, различны и степени оптимизма/пессимизма.
Александр Князев: «Говорить о каком-либо союзе в классическом понимании: экономическом, политическом, военном, в гуманитарной сфере вряд ли есть какие-либо основания. И подобного не происходит, это отчетливо показала, например, «12-дневная война» Израиля и затем США против Ирана в июне. Китай, и Россия поддержали иранскую сторону на политическом уровне, наверное, есть там какое-то и военное взаимодействие и сотрудничество, происходящее в закрытом режиме. И, по большому счету, на этом все… Но традиционная дипломатическая активность типа «мы обеспокоены, мы считаем недопустимым», она же не работает уже, не будучи подкреплена другими инструментами, она становится все менее эффективной, менее действенной. Мы живем уже не столько основываясь на праве, сколько будучи вынуждены принимать правила, которые нам навязывают. И это, не исключаю, надолго…
Тем не менее, в совокупности всех факторов формирование устойчивого трехстороннего формата — и, тем более, как-либо институционализированного —выглядит чрезвычайно маловероятным».
Алексей Дундич: «Я бы хотел начать с мирового порядка как такового. Формально решения Ялтинской, Потсдамской, Сан-Францисской конференций никто не отменял. Но после 1991 года ситуация изменилась, это новое стали называть по-разному: постбиполярная система, либеральная система, система плюралистической однополярности… Но в 2000-е годы очевидно наметился, а после мирового кризиса 2008 года особенно стал рост новых центров силы. И здесь я бы хотел отметить две тенденции. С одной стороны, происходит децентрализация системы, снижение роли США в международных делах. С другой стороны, наоборот, полицентризация, рост новых центров силы. Однако завершения перехода все еще не наблюдается, и мы это чувствуем на себе, потому что репрессивный механизм либерального мирового порядка как раз работает против нас. Хочу обратить внимание, что переход всегда завершался после войны. То есть державы-победительницы говорили, что будет так-то и так-то, остальным всем приходилось соглашаться.
Важно, что будет после современного конфликта между Россией и Западом, но очевидно, что это уже будет не тот порядок, не та система, которая была прежде. США еще остаются единственной сверхдержавой, Китай пока этого уровня не достиг, хотя он наиболее очевидный претендент. Но если следовать формуле, что внешнеполитическая цель основывается на интересе плюс-минус ресурсы, то единственное государство, которое может формулировать глобальную перспективную внешнеполитическую цель — это все еще США и такой целью для них будет формирование американоцентричного мирового порядка. Китай такую цель для себя сформулировать не может, ресурсов не хватит. Но если мы объединимся, например, на основе БРИКС или на основе ШОС, тогда мы сможем сформулировать такую внешнеполитическую цель, как формирование полицентричного мирового порядка, основываясь на наших общих ресурсах.
Возможность полицентричного управления заложена в Организации объединенных наций, здесь ничего нового в общем-то придумывать не нужно, просто мешать не нужно. Что касается стран Центральной Азии, то в условиях геополитической турбулентности, которую мы сейчас наблюдаем, у них усиливается возможность для маневра, для отложенного действия. Это с одной стороны. С другой стороны, Запад пытается втянуть государства Центральной Азии в эту глобальную турбулентность, что, конечно, не соответствует их интересам, потому что является угрозой безопасности, включая внутреннюю нестабильность. Поэтому в данных условиях интересам государств Центральной Азии больше отвечает сохранение нейтралитета. Будущий полицентричный мировой порядок будет выгоден и для стран Центральной Азии. Он, конечно, будет менее стабильным, потому что конфликты будут присущи и этой системе, надо будет договариваться. Но очевидно будет более справедливым».
Николай Кузьмин: «Формирование нового мирового порядка все видят по-разному и видения Ирана, России и Китая не совпадают в своей основе. Это три цивилизации, они не похожи друг на друга. Иранцы, русские и китайцы видят мир по-разному. Скажем, Россия видит глобальное управление, мировой порядок с точки зрения, можно сказать, классической геополитики, ее цель доминировать в Евразии, быть самым сильным государством Евразии. Фактически она таковым и является, все остальные значимые государства должны быть ее союзниками, причем значимые и с точки зрения экономической мощи, как Китай, и с точки зрения чистой географии, как Казахстан, например.
У Китая в основе традиционный взгляд на мир как на «поднебесную», в центре которой находится Китай, как это изображается и на китайских картах. Они видят себя в центре и, скажем, евразийская идея, идея большой Евразии, им абсолютно непонятна: что такое Евразия, зачем, при чем здесь мир? Китайские концепты — это концепты общемировые, глобальные. Одни уже все эти формулировки: «Сообщество единой судьбы человечества», «Один пояс, один путь» и прочие, «Инициатива глобального управления», «Инициатива глобального развития», «Инициатива глобальной цивилизации», все это уже вставлено в документы и БРИКС, и ШОС, все это будет повторяться, повторяться без конца. У Ирана, понятно, у Ирана глобальное видение оно лишь на уровне, как я понимаю, ожидания Махди и разных религиозных вещей, глобальной битвы добра со злом, но в практическом геополитическом смысле Иран, конечно, никаких глобальных концептов не имеет.
Что объединит и уже объединяет Россию, Иран и Китай? Объединяет континентальный фактор. Морями по-прежнему правят американцы и их союзники, поэтому морская торговля Китая всегда под угрозой. Она всегда существует нормально лишь до тех пор, пока США это позволяют. Поэтому континентальные транспортные маршруты, в первую очередь торговые, но не только торговые, их развитие для Китая одна из приоритетных задач. Основные маршруты — через Казахстан и Россию в Европу, но есть также маршрут из Китая разными путями в Иран, из Ирана уже в Турцию и в Европу. Самый большой коллективный рынок для Китая — Европа, пути туда идут через Россию и через Иран. Есть еще Транскаспийский маршрут, но он хотя и быстро развивается, но по объемам по-прежнему еще очень мал, и он очень дорог. То есть, когда он подешевеет, это неизвестно. Может и никогда.
Так что, на уровне метафизическом ни интересы, ни мировоззрение, ни видение мира трех стран не совпадают, они к единой позиции не придут. В итоговые декларации той же ШОС или БРИКС уже вставляются формулировки и китайские, и российские, и индийские, иранских пока мы не видим, но, возможно, появятся. А в физическом плане это транспортные коридоры».
Денис Борисов: «Если есть такая политическая цель и есть запрос на подобную кооперацию, мне кажется, мы исходим из того, что, нет ничего невозможного. И, условно, если мы стоим на правильной стороне истории, мы же на ней стоим, то, наверное, как говорится, враг моего друга — мой враг, наверное, такую формулу можно воспроизвести? Что объединяет три страны, что разъединяет, а что находится в некой неопределенности в силу того, что просто мы не развивали эти каналы коммуникации, потому что мы не считали это значимым.
В экономике экспортно-импортные отношения есть. Торговля и торговые отношения нас связывают, а можно ли их сделать интенсивнее? Все зависит от тех производственных цепочек, которые мы предложим. Второй момент, инвестиции. Вот здесь, наверное, уже сложнее, Китай, да, это страна, которая, наверное, обладает подавляющим инвестиционным ресурсом. Это с одной стороны, а с другой стороны — Иран и Россия, достаточно закрыты с точки зрения привлечения иностранного капитала. Есть какие-то отдельные элементы, но все очень точечно, инвестиционное сотрудничество, особенно в части прямых иностранных инвестиций, оно в этом треугольнике отсутствует. Можно ли его усилить? Да, конечно, можно, это станет значимым фактором сближения, например это вложение в инфраструктуру, как в наиболее капиталоемкие вещи. Но тут возникает вопрос: на каких условиях, здесь начинается торг. А есть еще нереализованный потенциал в логистиках. Третье: трудовые отношения, здесь мы вообще никак не взаимодействуем, нет какого-то связующего звена по этой линии. Поэтому в общем констатирую, что в экономике у нас есть только торговля. Но торговля — это так себе мотиватор …
Если говорить про политику, то здесь мы видим неплохое дипломатическое взаимодействие на двусторонних уровнях: Москва-Тегеран, Москва-Пекин, Тегеран-Пекин… Формулы стратегических партнерств они действительно имеют место и в этом плане с точки зрения официоза мы с политической точки зрения идем сильно впереди, чем с экономической точки зрения, чем с точки зрения институциональных связей.
Доктрина. Здесь, наверное, мы совпадаем в том смысле, что мы все за многополярный мир, за полицентричность и эти формулировки вписаны во внешнеполитические доктрины всех стран. Здесь, наверное, есть определенная комплементарность и то, что нас сближает. И последнее из политического: личные контакты. И вот здесь мы понимаем, что есть контакт между Си и Путиным, который усиливает ось Москва-Пекин. А, вот, что там с иранской стороной, то есть большие вопросы. Политического лидера, с которым можно выстраивать серьезные межличностные связи я не вижу.
Идеология. Китай, пусть и относительно, но все-таки живет на коммунистических идеалах. Россия находится пока идеологически на рыночных основаниях, мы государственный капитализм строим, но это капитализм. А Иран — это религиозная модель. И вот здесь я пока не вижу, на каких ценностных основаниях мы можем вот общую линию выстраивать. Есть общий враг, действительно, тогда задача или миссия — коллективно противостоять против Запада. Но это один из множества необходимых элементов, которые должны обеспечивать общность межгосударственного взаимодействия. Хотя он работает, конечно.
Ну, и последняя, военная составляющая. Да, есть торговля оружием, но, по сути, это технологический обмен ну и все. Да, есть военные учения, которые ВМС России, Ирана и Китая периодически отрабатывают. Это, кстати, позитивный момент, что у нас в рамках ШОС, наверное, вот эта мирная миссия тоже военные учения есть. Но институционализация в военной сфере тоже не присутствует. Все больше находится в «серой зоне», и есть то, что нас разъединяет, особенно с идеологической точки зрения, тут пока мы сильно разобщены».
Дмитрий Винник: «Мне кажется, в этом контексте, может быть, асимметричный «наш ответ Чемберлену» мог бы быть, условно, в размещении российских ядерных сил на территории Ирана. Ну, по примеру, Беларуси…».
Александр Князев: «Об этом сложно говорить. Если возвращаться к тому же примеру с этой ирано-израильской войной, при подписании договора о всеобъемлющем стратегическом партнерстве между Ираном и Россией в январе нынешнего года именно по настоянию иранской стороны, тезис, предлагавшийся российской стороной, который подразумевал, был из договора исключен. Исполнительная власть в руках либерального политического крыла, из этого во многом проистекает и торможение любого сближения. Это у предыдущего президента Эбрахима Раиси была целая программа «Взгляд на Восток», где под Востоком подразумевалось все, что не западное, включая и Россию…».
Дмитрий Винник: «Россия обладает важнейшим политическим по форме, а по содержанию именно идеологическим ресурсом, я говорю о защите традиционных ценностей в глобальном масштабе. В этом мы совпадаем с Ираном, для которого это крайне важно с религиозной точки зрения. Есть феномен устоявшегося за последние несколько тысяч лет понимания человеческой морали, где недопустим каннибализм, где недопустимо кровосмешение, где недопустимы немотивированные, в том числе ритуальные убийства; жертвоприношения, где недопустима гомосексуальность и тому подобные вещи… иными словами, это этический концептуальный каркас из 10 заповедей, в той или иной интерпретации. Это исключительно важный фактор. Иран в этом аспекте есть наш важнейший союзник, потому что мы имеем дело с религиозным государством и, как бы их фундаментализм не размывался, Иран уже никогда не станет государством либеральной демократии. Для Китая это, конечно, тоже важно, они за свою мораль борются, путь и крайне самобытным образом, не столь комплементарным, как в случае с Ираном и Россией, но об общности повестки говорить смысл есть.
Помимо духовного фактора, мы должны уничтожить социальную базу экстремизма и терроризма, угрожающих всем нашим странам. С одной стороны, это явление носит радикально исламистский характер на данный момент. С другой стороны, истоки экстремизма имеют либерально-западнический характер. Это очень понятная, ясная вещь, а ведь есть еще концепция «устойчивого развития», зафиксированная на уровне ООН, так называемые «17 целей устойчивого развития» или «ЦУР». И там, если смотреть бегло, поверхностно, фразы в общем-то правильные, но если вчитаться… Если обобщать, мы имеем дело с моральной катастрофой человечества. Это политика распространения этического и эстетического хаоса, которая уничтожает мораль и красоту, ликвидирует базовые критерии. Эстетика вообще больше не нужна как дисциплина, как наука, которая отличает красивое и прекрасное от безобразного и пошлого. Да и этика не нужна, которая позволяет обосновать: «Это есть добро, а это и это суть зло». Мораль стала относительной. В эта ликвидация устоявшихся тысячелетиями канонов, вызывает фундаментальные подвижки в человеческой личности, в конечном счёте — разрушает личность.
Понятно, что с точки зрения освоения Центральной Азии сейчас мяч лежит на стороне Китая, — у них большие инвестиции, у них много денег. Создаётся впечатление, что экономическое будущее Средней Азии за ними. Но, с другой стороны, если посмотреть, в культурном плане китайцы конкуренцию никому не составляют, слишком уж они самобытны. В культурно-цивилизационном плане конкуренция на большую перспективу скорее имеет место между Ираном и Россией. Понятно, что есть еще Турция, Турция активна, но границ между Турцией и Центральной Азией, к нашему счастью, нет, и в политическом плане пантюркизм малоперспективен: Иран отсекает Турцию. Наверное, Ирану стоило бы действовать поактивнее. Россия уже в наши дни обладает абсолютным превосходством в ядерных технологиях в мировом масштабе, мы реально становимся энергетической сверхдержавой с видимым потенциалом подавляющего, абсолютного превосходства. В этой перспективе именно Россия способна решить, в том числе, водную проблему Средней Азии и это означает, что вопрос об экономическом будущем региона вовсе не за КНР. Быть может, есть смысл в том, что мы терпим присутствие Запада в регионе до поры, до времени, поскольку он есть противовесе освоению прочими силами».
Равшан Назаров: «Я с геополитическим оптимизмом смотрю на создание стратегического «треугольника» Россия-Иран-Китай, который способен стать евразийским центром в многополярном мире. Причем надо иметь в виду, что здесь речь идет не столько о формальных процедурах, сколько о нормальной естественной реакции на системные изменения в мировой экономике, на санкционное давление на ключевые государства Евразии. Это единство объективных интересов всех трех стран, которые стремятся укрепить свой суверенитет, расширить влияние и адаптироваться к новой многополярной реальности. Понятно, что все три государства сталкиваются с давлением внешних акторов, которые стремятся ограничить их влияние и технологическое развитие, что создает, кстати говоря, основу для естественного сближения. Речь идет о санкционном давлении в отношении России и Ирана, что стимулирует поиск альтернативных рынков технологий и логистических цепочек, а сдерживание Китая со стороны США укрепляет интерес Пекина к новым устойчивым евразийским союзам. И, конечно, надо помнить, что есть угрозы в сфере безопасности — здесь и Центральная Азия, и Ближний Восток, и Южно-Китайское море — все это делает совместные действия более актуальными.
Надо также иметь в виду, что экономики России, Китая и Ирана комплементарны и взаимодополняемы. Что может предложить Россия: энергетика, металлы, ядерные технологии, оружие, сельхозпродукцию. Иран — нефть, газ, нефтехимия, минеральные и сырьевые ресурсы, ну и это приличный транспортный хаб. Китай — технологии, оборудование, инвестиции и высокоскоростные инфраструктурные решения. Все это создает реальный потенциал формирования евразийской производственной цепочки, независимой от Запада. Транспортная интеграция также имеет большой потенциал. Уже упомянут МТК «Север-Юг», не будем также забывать китайско-иранское сотрудничество в рамках инициативы «Пояса и пути», что усиливает весь контур, превращая его в альтернативу маршрутам, контролируемым Западом.
Потенциальное трехстороннее сотрудничество укрепляет региональную безопасность в Центральной Азии, создает условия для альтернативы западным институтам, позволяет стабилизировать Ближний Восток через взаимодействие России и Ирана, снижает риски для Китая в сфере энергетики. Такой трехсторонний союз не обязательно не обязательно должен принимать форму военного блока, но он может функционировать как гибкая стратегическая платформа. Идеологической основой сближения могут быть принципы, близкие всем трем государствам, т.е. многополярность, невмешательство, суверенитет, модернизация и отказ от идеологических экспансий.
Правда, конечно, надо иметь в виду, что, например, Россия и Китай частично конкурируют в регионе Центральной Азии, Иран стремится к самостоятельной региональной политике, а Китай старается избегать жестких союзов, предпочитая более гибкие форматы, но надо иметь в виду давление внешних акторов, которые пытаются ограничить транспортные проекты, препятствовать экспорту технологий и пытаются усилить санкционное давление. Также надо иметь в виду разность экономического веса трех государств, но, тем не менее, есть какие-то возможные сценарии формирования «тройственного союза». Минимальный уровень — это координационная платформа, совместные консультации по безопасности, синхронизация инфраструктурных проектов, расчеты в национальных валютах. Средний уровень — евразийский экономический блок, т.е. частичная унификация тарифов, совместные технопарки, создание энергоконтура России, Ирана, Китая. Ну и, наконец, максимальный уровень — это полноценный стратегический союз, координация внешней политики, интегрированный потенциал ВПК, совместные финансовые институты. Понятно, что вероятность каждого из этих уровней — она разная, то есть, чем выше уровень, тем меньше его потенциальная вероятность, но, скажем так, это потенциальная вероятность сегодня. А ситуация, которая может быть завтра, а тем более послезавтра, она может радикально изменить все позиции.
Таким образом, потенциальный союз России, Ирана и Китая представляет собой одну из перспективных геополитических конфигураций современности. Он не предполагает создания, скажем так, во всяком случае сиюминутного создания традиционного военно-политического блока, но он может сформировать новый центр силы в Евразии, который был бы основан на взаимовыгодной экономической кооперации, транспортной интеграции, энергетическом партнерстве и общей логике сохранения суверенитета и модернизации. В условиях ускоренного перехода к многополярному миру такой союз способен стать важным фактором глобального баланса и обеспечить участникам расширение стратегических возможностей».