Есть политики, о которых сложно говорить сразу после их ухода. Слишком много эмоций, слишком много свежих обид и незакрытых вопросов. Ислам Каримов долгое время относился именно к таким фигурам. Его имя вызывало либо подчёркнутое уважение, либо столь же подчёркнутое неприятие. Но время – один из немногих объективных редакторов в истории. И сегодня, оглядываясь назад, можно позволить себе роскошь более спокойного разговора.
Каримов был первым президентом суверенного Узбекистана не только по хронологии. Он стал первым в буквальном смысле – человеком, которому пришлось собирать государство из того, что осталось после распада СССР. А осталось немного: разорванные хозяйственные связи, размытая идентичность, тревожное многонациональное пространство и крайне смутные представления о будущем. В начале 1990-х годов независимость выглядела скорее испытанием, чем достижением.
Именно в этом контексте формировалась логика Каримова: логика осторожности, контроля и нежелания резких движений. Он не был романтиком независимости и уж тем более не был революционером. Его политическое мышление выросло из советской управленческой школы, где порядок ценился выше эксперимента, а стабильность – выше результатов. По большому счёту, он был коммунистом по мировоззрению и, похоже, оставался им до конца жизни, не признаваясь в этом даже самому себе. Именно эта позиция во многом определила траекторию Узбекистана на десятилетия вперёд.
Главный парадокс Каримова заключался в том, что он управлял страной, которую постоянно приходилось удерживать от распада, при этом стараясь не говорить об этом вслух. Многонациональность Узбекистана никогда не подавалась как проблема, но именно она была одной из ключевых точек напряжения. История региона знала слишком много примеров того, как быстро бытовые и социальные противоречия превращаются в этнические.
Каримов это понимал. Возможно, лучше многих. Поэтому его государственная политика в национальном вопросе была подчёркнуто ровной. Интернационализм в узбекской версии при нём выглядел не как идеологический догмат, а как практический инструмент выживания. Русский язык оставался рабочим, национальные меньшинства – частью системы, а попытки играть на идентичности быстро упирались в жёсткую реакцию государства.
Можно спорить о методах правления Каримова. Но факт остаётся фактом: Узбекистан прошёл через самые опасные годы без гражданской войны. Для региона это достижение, которое редко оценивают по достоинству, поскольку отсутствие катастрофы не производит такого впечатления, как сама катастрофа.
Политическая система, выстроенная Каримовым, не была системой дискуссий. Она была системой решений. Сильная президентская власть, управляемое политическое поле, декоративная партийность и строго дозированная публичная политика – всё это составляло привычный ландшафт. Демократическим в классическом смысле его назвать было трудно, и сам Каримов, судя по всему, не ставил перед собой такой задачи.
Он вообще не любил чужих рецептов. Особенно тех, которые приходили извне с подробной инструкцией, как именно надо строить «правильное» государство. В его представлении суверенитет заключался не только в флаге, гербе и гимне, но и в праве ошибаться. Отсюда осторожное отношение к международным рекомендациям, скепсис по поводу универсальных моделей и постоянное стремление держать дистанцию.
Экономическая политика Каримова была продолжением той же философии. Медленно, аккуратно, без шоковой терапии. «Узбекская модель» часто становилась объектом критики, но она позволила избежать обвального социального расслоения и сохранить управляемость в период, когда многие соседи экспериментировали на грани фола. Цена этой осторожности – упущенное время и отложенные реформы. Выгода – исключение социального взрыва.
Отдельного разговора заслуживает отношение Каримова к безопасности. Он воспринимал её не как абстрактную категорию, а как вопрос физического выживания государства. Отсюда жёсткая линия в отношении радикальных движений, религиозного экстремизма и любых форм политического давления, которые могли, по его мнению, расшатать систему. Эта линия неизбежно приводила к конфликту с правозащитной повесткой и вызывала резкую критику за рубежом. События в Андижане стали наиболее болезненной точкой этого конфликта.
Внешняя политика Каримова всегда строилась на принципе недоверия к длительным и безоговорочным союзам. Он сближался и отдалялся, входил и выходил, соглашался и пересматривал. Со стороны это выглядело непоследовательно, но внутри логика была очевидной: ни одна внешняя сила не должна получить решающего влияния. Узбекистан при нём не был ни чьим сателлитом – и это, пожалуй, было одним из немногих пунктов, по которым внутри страны существовал негласный консенсус.
Каримов не стремился нравиться. Ни своим гражданам, ни зарубежным партнёрам. Он вообще не производил впечатление человека, которому важно одобрение. Его стиль был сухим, иногда резким, часто неудобным. Но за этой внешней жёсткостью скрывалась довольно простая установка: государство должно пережить своего лидера. И если ради этого приходится выглядеть несовременным – что ж, история потом разберётся.
Сегодня, когда Узбекистан меняется и открывается, наследие Каримова воспринимается иначе. Многие ограничения ушли, многие решения пересматриваются, многое выглядит анахронизмом. Но это не отменяет того факта, что фундамент нынешнего этапа развития страны был заложен именно тогда – в условиях, когда ошибки могли оказаться фатальными.
Политический портрет первого президента Узбекистана не укладывается в простые схемы. Это портрет человека, который сделал ставку на порядок, суверенитет и межнациональный мир, пожертвовав при этом частью политических свобод. Насколько оправданным был этот выбор – вопрос для историков и будущих поколений. Но бесспорно лишь одно: без понимания роли Ислама Каримова невозможно понять современный Узбекистан и путь, который он прошёл за последние десятилетия.
Великий и ужасный – это аккурат про Каримова. Причём, именно в такой последовательности.
Редакция
На снимке: Ислам Каримов, 1991 год. Фото: РИА Новости/ Ильясов